Сын танкиста. Глава 9: Воля
Глава 9: Воля
Добавьте описание
Рабочий поезд шёл шесть часов — почти как до Москвы.
Скрипучий, упрямый, словно сам не хотел ехать.
Вагоны пахли ржавчиной, водкой и ногами.
Стёкла покрыты жёлтым налётом, сиденья — как скамейки во дворе: облупленные, знакомые, холодные.
Внутри — работяги с руками, как лопаты. Студенты — в худи, в наушниках, с глазами, полными розовых иллюзий.
Пили все.
Кто — самогон в пластиковых бутылках, кто — пиво «Три медведя», кто — вино из пакета с персиком на этикетке.
Он пил тоже. Не с кем-то, а со всеми. Рабочие узнавали: — Братуха? С зоны? Понятно.
Понимающе кивали. Студенты подмигивали, предлагали сигареты и читали блатные куплеты, выученные с мемов.
«Я уже не студент. И точно не работяга.
Я — между.
Как мусор между сиденьями.
Меня никто не ждёт.
Но и гнать некуда».
Поезд то тянулся, то останавливался на безымянных станциях, где таблички были перекошены, а туалеты — в поле.
Он сидел у окна. Смотрел, как мимо уходит мир, где он когда-то был живым.
В душе как в окне. Серые вокзалы и станции. Звук колёс. И равнодушие. Поле.
Дома встретила мать.
Постаревшая. Сморщившаяся, как воздушный шар на утро после юбилея.
Халат — в пятнах. Волосы — спутаны. Глаза — не те.
Словно кто-то вынул прежнюю женщину, а оставил пустую копию.
На кухне пахло корвалолом и борщом. Стол — тот же.
Табурет — шатается. Ложка — тёплая, как детство.
— Отец умер, — сказала она, не глядя.
— Ты писала, — кивнул он. — Поедем завтра. Проведаем?
Он уже знал — не поедет. Просто спросил. Ради порядка.
Он хотел сказать ещё что-то, но в дверь позвонили.
Он открыл. На пёстром коврике с надписью WELCOME — конверт.
Жёлтый. Без марки. Только имя. Только адрес. Письмо из безмолвия.
Он вернулся на кухню.
— Нет, — бросил, опускаясь на табурет.
Говорил себе. Говорил ей. Говорил — никому.
Мать опустила глаза. Губы дрожали. Он видел — она боится расплакаться. Боится разрушить хрупкую сцену, где всё пока держится.
Он ничего не сказал. Только встал. Ушёл в комнату.
Пыль. Старый комод. Диван — продавлен. Всё, как было.
Он лёг. Достал конверт. Открыл. Там — адрес. Чужой. Но понятный.
«У меня — свои адреса», — прошептал он.
Он оказался в притоне на Школьной.
Вонь — всё та же: гарь, плесень, запах хлорки, замешанной с адреналином и кошками.
Мокрые стены, облупленные двери, голоса, перемешанные с кашлем и рэпом из колонки.
Кто-то протянул пластиковый стакан:
— Ну что, с возвращением, герой.
Он выпил. Потом ещё. Потом потерял счёт.
Никто не спрашивал, где был.
Здесь не спрашивают.
Здесь только падают.
Он маялся. В квартире ему было тесно. На улице — одиноко. В голове — пусто.
Он курил на лавке. Смотрел, как из подъезда выводят молодняк.
Кто-то матерился. Кто-то хихикал. Кто-то рыдал.
«Пронесло», — промелькнуло. Он докурил. Встал. Пошёл.
На центральной улице стояла машина.
Чёрная. Без номеров. Фары — как глаза зверя.
Она сидела внутри. Курила в приоткрытое окно.
Кожаное пальто. Перчатки. Очки.
Волосы — стянуты.
Лицо — как памятник.
Ни намёка на выражение.
Он подошёл. Остановился.
— Садись, — сказала она.
Он сел.
Не спросил, куда. Не спросил — зачем.
Он просто знал: туда, где снова будет смысл.
