Тени вокруг корабля: Омут в бездну. Глава 5. Не сходится.
Здесь было уютно.
Приняв душ, Алексей прилёг на кровать, не раздеваясь. Простыни пахли свежим бельём, подушка была мягкой, не как в казённой гостинице при УМВД, где казалось, что наволочки стирали ещё при Брежневе.
Он смотрел в потолок — белый, без трещин, без потёков. Новенький ремонт. Гостиница на берегу Орлика, маленькая, но чистая, как будто кто-то специально старался, чтобы здесь не чувствовалось Орла.
А он всё равно чувствовал.
– Два года без электричества. Дом ветеранов. Одиннадцать стариков и инвалидов. И никто не возмутился? Ни соцзащита, ни прокуратура района, ни МЧС? Акт от пятнадцатого июня две тысячи девятого — проводка аварийная, обесточена. И что? Продолжали жить? На газу? На свечах? На буржуйках? Как в девяностые? Нет, уже в две тысячи одиннадцатом.
Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
«По закону, — вспомнил он слова Морозова. — Всё по закону».
По закону такое заведение должны были закрыть в тот же день, как подписали акт. Эвакуировать людей. А они жили. И вдруг — огонь. Изнутри. В прачечной, где электричества нет уже два года. Где нет проводов, которые могли бы коротнуть. Где нет обогревателей. Где даже сигареты курить нельзя.
Запаха горючих жидкостей — нет.
Он перевернулся на бок, уставился в стену. Новая краска, свежая. Как будто кто-то недавно замазал старые трещины. По середине висела странная картина, совершенно не подходящая интерьеру, складывалось впечатление, что она здесь лишняя.
Алексей навел телефон и сфотографировал. Картина Василия Кандинского «Всадник. Георгий Победоносец» (1914–1915) относится к фигуративной живописи, – ответил поисковик.
– Дурь какая-то, – высказался Алексей и перевернулся, картина ему совершенно не нравилась, скорее раздражала своей манерой письма.
– Двери на внутренний засов, – продолжил он размышления. Заперты изнутри. Персонал открыл при эвакуации. Кто запер? В момент, когда уже горело? Когда дым пошёл?
Это не паника. Это расчёт.
Как будто кто-то хотел, чтобы огонь не вышел слишком быстро. Или чтобы внутри кто-то остался.
И квалификация. Часть первая статьи двести девятнадцать. Нарушение требований пожарной безопасности. По неосторожности. Крупный ущерб. Без жертв — ладно. Но почему сразу не поджог?
Почему не сто шестьдесят седьмая? Почему ни слова об умысле? Как будто следователь заранее знал: дело должно умереть тихо. Без экспертиз. Без лишних глаз.
Он сел на кровати. Достал сигарету. Хотел закурил прямо в номере.
– Нет, – опомнился он и вышел из номера.
– У нас баня есть, если желаете, – предложила девушка на рецепции.
– Спасибо, – улыбнулся вежливому отношению Алексей.
– Может зря про город, вот второй человек улыбается.
Закурив, он вернулся к своим мыслям.
– Они надеялись, что я проверю формально. Посмотрю постановление, кивну, скажу: «Ну, халатность, бывает», и уеду.
Но я не уеду. Я возьму копии.
И если там хоть одна бумажка пропадёт — я вернусь сюда уже не один.
Он затянулся глубже. Вспомнил разговор с девушкой у музея Бунина. Она улыбнулась — первая за два дня. «Орловщина богата талантами». А он ответил: «Я не любитель поэзии». И пошёл бы дальше, если не растаял от улыбки.
Как будто поэзия могла что-то объяснить. Как будто Бунин или Тургенев могли рассказать, почему в две тысячи одиннадцатом году в доме ветеранов два года не было света, а потом вдруг загорелось изнутри.
Он посмотрел на Орлик.
Река блестела снегом под солнцем — узкая, замёрзшая, как будто река тоже устала течь.
На том берегу среди современных домов, помпезных и двухэтажных затесался сиротливо домишко старой постройки, почти вросший в землю, привлекший внимание резными наличниками и ставнями.
– Как из сказки, – улыбнулся Алексей.
