Сын танкиста. Глава 7: Крупная партия
Глава 7: Крупная партия
Добавьте описание
Он знал, чем это закончится. Чувствовал кожей, спиной, где зябко под курткой. Уже тогда, когда держал в руке ключи от квартиры на Трамвайном переулке возле старой 32-й школы.
Там, под подоконником, лежал товар: стекло, немного порошка, щепотка зелени. Всё в зип-пакетах, плотно, холодно.
Достаточно, чтобы перестать быть человеком. Стать делом №317.
Но он шёл.
«Пронесёт. Всегда проносило. Я же не дурак. Я — Жорик. Любимец. С везением на поводке».
Снег падал тяжёлый, жирный, как простыня после плохого секса. Мял пакеты в рюкзаке, будто мог разгладить судьбу.
Мысли крутились не о риске, а о том, как выглядеть спокойно. Как будто всё — под контролем.
Квартира на Белинке — чужая, пустая, с облупленными косяками и запахом несвежего белья.
На кухне — стол со сколами, пепельница, облезлый диван. Здесь не жили. Здесь ждали.
Тёма Сапог уже сидел. В «Филах», с капюшоном, и всё так же гладил складной нож, словно кота.
— Это он? — спросили из темноты.
— Он, — кивнул Сапог.
— Ну что, Жорик. По-свойски к нам?
Он открыл рюкзак. Медленно. Без слов. Внутри всё сжалось. Он почувствовал — тишина вдруг стала слишком тихой. Как перед выстрелом.
И тут — дверь.
Взрыв. Без крика. Без понтов.
Черные перчатки. Фонари. Кто-то с ботинком на горле. Кто-то с пакетом — на голову.
Он не успел сказать ни «не моё», ни «я не знал», ни «погодите».
Просто — удар.
В живот.
В затылок.
Внутрь.
— Имя, фамилия?
Он молчал. Потом назвал.
И его вырвало. Прямо на стол. Прямо на бланки.
Камера Орловского централа — как желудок, воняет страхом, потом, аммиаком и плохими решениями. Одеяло — дырявое.
Шконка — железная. Сосед — с фингалом.
Кто-то шепчет:
— Это он, да? ЖЖшник? Из лицея?
«Я вспомнил Aiwa. Маму с Чеховым. Папу с холодцом.
А теперь — бетон. И нечем дышать.
Я не сидел. Я падал. Без дна. Без тормозов».
Через неделю — следователь.
Пальцы короткие. Воротник засаленный. Бумаги — чистые, как занавес в морге.
— Партия серьёзная.
— Сотрудничай — скостим.
— Молчи — восемь лет. Может, десять.
Он молчал.
«Я хотел сохранить хоть что-то. Хоть грязную, но свою версию себя.
Но не знал, что у меня уже ничего нет. Ни версии. Ни себя».
Когда его вели по коридору, он вдруг почувствовал. Как будто кто-то включил холодный свет.
Она стояла у окна.
Высокая. В чёрном пальто. Очки. Волосы — собраны. Спиной.
Он узнал её не сразу. Но сердце — сжалось.
Она не подошла. Не сказала ни слова. Только смотрела в окно и улыбалась.
«Тогда я ещё не знал, кто она. Ни имени. Ни истории. Только — взгляд. Как у врача перед вскрытием.
Не жалость. Не интерес. А — отметка.
Галочка в чьём-то блокноте: “Почти готов”».
Мама пришла на свидание.
С лицом, как из пепла. Без шрама — но с болью.
— Ты сам выбрал, — сказала она.
Он хотел сказать: «Я просто не успел сбежать».
Но не смог.
«Я не выбирал. Я просто не сопротивлялся.
А в этом городе — это и есть выбор».
