Сын танкиста. Глава 3: Отец. Танки. Тишина
Глава 3: Отец. Танки. Тишина
Добавьте описание
Отец входил в дом, как пуля — без крика, но с шумом внутри.
Его не нужно было ждать — по шагам на лестнице уже было ясно: сейчас что-то произойдёт.
Скрип паркета, шелест газеты, запах дешёвого лосьона и солёных огурцов.
Он возвращался с работы, с войны, с другой планеты — неважно.
Главное — он возвращался.
В то утро Жорик проспал.
Пюре на тарелке застыло, лук отдал кислинкой в котлете и жизни.
Мама уже ушла. Отец сидел в кухне — в тельняшке, штанах-трениках с лампасами и в тапках на босу ногу.
Резал колбасу, словно врага — тонко, методично.
— Ты решил стать говном? — спросил он, не отрываясь от газеты.
Жорик замер. Не испугался — удивился.
— Почему?
— Из лицея звонил военрук. Говорят, не сдаёт. Не ходит. Врёт. Думаешь, я не узнаю? Думаешь, мама тебе всё простит, а я — нет?
Он сложил газету. Плавно. Как документы на приговор.
— Садись.
Жорик сел. Кухонный стол — старый, с прожжённым углом от утюга.
На нём — пепельница, нож и кружка «Танковый биатлон-94».
— Слушай.
Он не хотел, но знал: надо.
— Сорок лет назад. Прага. Я вёл взвод.
Камень попал в гусеницу.
Механик хотел тормозить.
Я сказал — дави.
Через троих. Девушка — белое пальто. Ноги — как фарфоровые. Отлетели.
Он сделал глоток из кружки.
— Десять лет мне снились её глаза. Но я служил.
Потому что — присяга. Не потому что хотел. Потому что — надо.
Жорик молчал. Отец поставил кружку.
— А ты?
— А что я?
— Где был вчера?
— У Лёхи.
— Того, с фиолетовыми глазами и зелёными таблетками?
— Он не нарик. Сейчас.
Отец не повысил голос.
— Если хочешь быть падалью — пожалуйста. Но не в моём доме.
«Он всегда называл наш дом крепостью. Но в этой крепости было холодно, пахло капустой и молчанием. Ни одной щели, через которую можно было бы дышать.»
— Мать тебя любит. Я — нет. Я тебя вижу. Ты пустой. Без врага. Без фронта. Без цели.
— А ты? С врагом? С той, в пальто?
— Замолчи.
— А если бы это была мама?
— Заткнись, я сказал!
— Ты не бог. Ты — водитель танка. И я не хочу идти за тобой.
Отец встал. Подошёл. Глядел в упор.
— Убирайся.
«Он не тронул меня. Не крикнул. Просто выдал приказ. Как на фронте. Как в Праге. И мне стало страшно. До мурашек.»
Снег хрустел под кедами. Он шёл наугад. Вниз, по лестнице, мимо гаражей, мимо школы. Мимо всего.
На остановке — мать с ребёнком. Мужик с термосом. Но ни одного человека! А внутри, внутри него — крик.
«Когда твой отец — убийца. А мама — книжная полка. Ты — пустота. Между мясом и поэзией.»
Он заночевал у Феди. Под батареей. С пледом и плесенью.
— Что с тобой? — спросил Федя.
— Я — сын танка.
— А я — сын шизофрении.
Смеялись оба. Смех был, как гвозди. Не музыка.
Он заснул с мыслью: «Я не вернусь». Потому что там — нет воздуха. А он, как ни странно, хотел дышать.
