Глава 4.
Виктор: – Ночь мне снилась бабушка, степь, ковыль и батя,
объезжающий молодую кобылу.
Кобыла была норовистой и не поддавалась отцу. Зачем она была нужна, мне было непонятно, я, конечно, очень любил живность, но лошадь в бабушкином хозяйстве была без надобности.
У отца был «Москвич», и на хутор он приезжал на нем, а вот по хутору он передвигался на лошади.
– Лучше бы мотоцикл купил! – как-то упрекнул я его, возвращаясь с очередной ярмарки, за что получил леща.
– Ты казак, а не пехота, Родина скажет — казак готов, – сказал он четко и, пришпорив Калифа, обдал меня пылью.
– На мотоцикл сам заработай! – сказал он вечером за ужином.
Собственно говоря, так и появился он у меня, в девятом я нанялся в рыбхоз и к концу лета купил, но вот поездить вдоволь не успел, в десятом меня отправили на сборы по военной подготовке, а дальше жизнь всё дальше меня кидала от хутора и железного коня. В редкие приезды я больше его чинил, чем ездил, и в конце подарил соседу.
– Бать, у тебя всё нормально? – поинтересовался я утром по телефону.
– Ты это к чему? – отозвался бодрый голос отца.
– Да так, степь снилась, ты на Зорьке.
Батя помолчал в трубку.
– А по делу какому? Мы не барышни в сантименты впадать!
– Да дело такое, у нас на хуторе у бабушки нет книг старинных?
– Леший его знает, прабабку твою из Польши привезли, грамотная была, дед говорил, что панночка образованная, я, когда в шкафах прошлый раз рылся, видел книги, но насколько старые, не ведаю.
Ты бы баклуши там не бил, а приехал мне с тесом помочь и в букварях порылся.
Лена ехать отказалась, не любила она степь, страшно ей там.
– Нет защиты, ни леса-перелесочка, ни овражка-речки. Открыто со всех сторон, только ветер да ковыль.
Я ее понимал, сам страдал на Орловщине, да от другого, только на юге области начиналась степь, да степью ее не назовешь — простор.
А здесь куда не кинешься, всегда упрёшься.
Выехал рано, к вечеру должен быть на месте, батя сказал, что своим ходом прибудет.
Мать брать не стал, хворает она, тяжело от августовской жары.
Проехав Воронеж, душа запела, появились просторы и ширь.
Добрался уже в сумерках, батя сидел на завалинке и смолил.
Присев рядом, я тоже закурил, смотря на небо.
– Вот она, свобода казачья! – сказал батя, положив мне руку на плечо.
– Как там?
– Нормально.
– Вот оно и славно.
Батя был не разговорчивым, суровым, и его рука на плече была верхом ласки.
– Пойдем посмотрим, что там нам мать собрала! – сказал он и отправился в дом.
Я, докурив, залез в машину забрать термос от Лены и направился за батей.
На столе была картошка, сало, зелень, помидоры и огурцы.
– Погоди, мне теща вам соленья передала, – вспомнил я.